глава 1 часть 3

– Ее, ее, бедняжку, пусть земля ей пухом…
Анна наконец отвлеклась от собственных грустных мыслей и спросила:
– Няня, а почему похороны такие многолюдные? Эту Пелагею, наверное, все тут любили.
– А за что ее не любить? – откликнулась няня. – Девка была хорошая, добрая, скромная. Да и погибла как… Ой, Нюточка, не хотела я тебе допреж времени говорить, да вот довелосьтаки. Не первая девкато в наших местах гибнет, – няня опасливо оглянулась по сторонам и перешла на шепот. – Уже четвертую в лесу с перерезанным горлом находят. Сперва Матрешу, что в трактире у Сысоева прислуживала, мертвую нашли, и горло, сказывают, распорото от уха до уха, оборони Господь. Потом поповну, дочку батюшки из гиреевской церкви зарезали. Батюшкато слег с горя, дней десять службу служить не мог, а как оправился, пришел на заутреню, мы смотрим, а он весь седой. Былто, пока дочка жива была, с проседью, соль с перцем, как говорится. А тут белый стал как лунь. Вот горюшкото что делает!
Няня тяжко вздохнула и покачала головой, выражая сочувствие несчастному священнику.
– Девкам бы поостеречься, из дому носу не высовывать, пока такие дела творятся, так нет, все одно по лесу шастают, пока убийце в лапы не попадут. Учительницу молоденькую из церковно-приходской школы следом зарезали, хорошенькая такая барышня была, беленькая, веселая… С детишками все возилась… А теперь вот Пелагею хоронят. И на кого думать – не знаем. Народ совсем без креста стал. В лесах, говорят, дезертиры беглые прячутся, в ватагу сбились, окаянные, бывает, и на дорогах разбойничают. Они, поди, и за смертоубийства принялись… Кому бы еще?
– Да это, поди, не дезертиры, – вмешался возница. – Грешишь ты на них, Макаровна. Дезертиры-то наши парни, простые, крещеные, греха такого на душу не возьмут. Другое дело ограбить кого на дороге с голодухи, это дело понятное, голод не тетка. Жрать захочешь, так волей-неволей на чужое потянешься. А чтобы девкам горло в лесу резать – у нас такого отродясь не бывало. Я вам вот что скажу, сударыни вы мои… На лесопилке пленные турки работают…
– Турки? – удивленно переспросила Аня. – На лесопилке?
– Ну, может, и не турки, пес их знает, но так на турков смахивают, – продолжал возница. – Это ихняя ухватка басурманская – ножиком по горлу чикать, помяните мое слово, ихняя. Вы, сударыня, тоже опаску имейте, даром по лесу-то не бродите. Вона что у нас теперь деется. Эх, все война проклятущая! От нее и в головах у людей помутнение происходит.
(далее…)

Теги: история Анны

глава 1 часть 2

И вот теперь у Ани есть свой угол, где она сможет найти покой. В Москве никто из знакомых не хотел понять ее тоску – ее заставляли принимать участие в какихто благотворительных комитетах, дежурить в госпитале, собирать посылки для фронта… Считалось, что вдовам чрезвычайно полезно загружать себя общественной деятельностью. Подруги приходили к ней читать письма из действующей армии от мужей и женихов, показывали фотографии затянутых в военные портупеи красавцев…
Красавцы военные в посланиях к близким всячески хвалились своими фронтовыми подвигами и порой настолько увлекались, что сбалтывали лишнее, и их письма, попадая по пути домой в лапы военной цензуры, покрывались множеством черных помарок, скрывавших опасные слова. Но эти хвастуны, якобы чуть ли не в одиночку бравшие в плен полки немцев, были живы и здоровы и продолжали радовать родных своими байками.
А ее Алеши больше не было на свете! Хуже таких писем могло быть только одно – когда знакомые с притворно унылыми лицами заглядывали Анне в глаза и говорили: «Дорогая, мы так тебе соболезнуем! Ну надо же – Алешу убили! И кто бы мог подумать! Такой цветущий мужчина, почти мальчик – и вот на тебе! Но ты, похоже, уже оправляешься потихоньку? Сделай над собой усилие, дорогая. Ты еще так молода, а время – лучший лекарь».
Нет, уехать, уехать от этой раздражающей московской суеты, от бестактных людей, от сочувственных расспросов, скрывающих назойливое любопытство к чужой беде… И укрыть от всех свою боль.
Привольное находилось у самой границы Московской губернии, в глухом месте, куда выходили клином вековые владимирские леса. От ближайшей железнодорожной станции до усадьбы нужно было ехать еще верст двенадцать на лошадях.
Старая няня, вековавшая свой век в Привольном после того, как Нина и Анюта выросли, встретила свою питомицу на станции, подрядив возницу.
Аня вышла из вагона и с наслаждением вдохнула полной грудью – здешний воздух, напоенный ароматами трав, хвои и качавшихся рядом с железнодорожными путями полевых цветов, так отличался от летнего воздуха Москвы, пропитанного цементной пылью и жаром раскалившихся на солнце камней и жестяных крыш… Даже голова слегка закружилась.
– Ой, детонька ты моя горемычная, – кинулась няня со слезами к Анне. – Несчастная ты моя сиротинушка! Ой, убили соколика нашего, красавца писаного! Ой, горе… Вот она, войнато проклятая! Немчура окаянная что понаделала! Вдовой мою кровиночку оставила в двадцатьто лет! Чтобы ихто жены аспидские так вдовели! Чтоб они все пропали, чертово семя! Чтоб их небесным огнем попалило, чтоб они с голоду попухли…
– Няня, перестань, пожалуйста, причитать! – сказала Аня, целуя няньку в мокрую от слез щеку. – У меня и так на душе тяжело. Не рви мне сердце. Поедем домой.
Возница устроил женщин в тарантасе, разместил багаж и тронул лошадь. Успевшая утереть слезы няня всю дорогу тарахтела, рассказывая местные новости про какихто забытых, а то и вовсе не знакомых Анне людей. Аня рассеянно слушала, глядя по сторонам. Обширные поля, перемежающиеся перелесками, вскоре остались позади и по бокам дороги выросли две высокие зубчатые стены старых елей.
До Привольного оставалось версты четыре, когда возница вдруг резко натянул вожжи и с криком: «Тпру, окаянная!» – остановил свою неторопливую лошадку.
– Что случилось? – спросила его Аня.
– Не взыщите, барыняголубушка, на дороге впереди похороны. Примета дурная. И навстречу гробу скакать нехорошо, и мимо пропустить плохо. Свернем от греха в лес. Лескомто еще быстрей, поди, доберемся.
Возница направил лошадку с хорошо наезженной дороги на две расхлябанные колеи, уходящие в чащу. Няня, вытянув шею, взглянула в сторону довольно многолюдной похоронной процессии. Уже можно было разглядеть, что на простых дрогах везут небогатый деревянный гроб, а за ним идет целая толпа. Перекрестившись, нянька прошептала:
– Упокой, Господи, новопреставленную рабу твою, невинно убиенную.
– Слышька, Макаровна, кого хоронятто? Поди, Пелагею, Кузнецову дочку? – спросил с козел возница. – Народу, гляжу, прорва собралась. Не иначе Пелагею на погост повезли.
– Ее, ее, бедняжку, пусть земля ей пухом…
Анна наконец отвлеклась от собственных грустных мыслей и спросила:
– Няня, а почему похороны такие многолюдные? Эту Пелагею, наверное, все тут любили.
– А за что ее не любить? – откликнулась няня. – Девка была хорошая, добрая, скромная. Да и погибла как… Ой, Нюточка, не хотела я тебе допреж времени говорить, да вот довелосьтаки. Не первая девкато в наших местах гибнет, – няня опасливо оглянулась по сторонам и перешла на шепот. – Уже четвертую в лесу с перерезанным горлом находят. Сперва Матрешу, что в трактире у Сысоева прислуживала, мертвую нашли, и горло, сказывают, распорото от уха до уха, оборони Господь. Потом поповну, дочку батюшки из гиреевской церкви зарезали. Батюшкато слег с горя, дней десять службу служить не мог, а как оправился, пришел на заутреню, мы смотрим, а он весь седой. Былто, пока дочка жива была, с проседью, соль с перцем, как говорится. А тут белый стал как лунь. Вот горюшкото что делает!
Няня тяжко вздохнула и покачала головой, выражая сочувствие несчастному священнику.
– Девкам бы поостеречься, из дому носу не высовывать, пока такие дела творятся, так нет, все одно по лесу шастают, пока убийце в лапы не попадут. Учительницу молоденькую из церковноприходской школы следом зарезали, хорошенькая такая барышня была, беленькая, веселая… С детишками все возилась… А теперь вот Пелагею хоронят. И на кого думать – не знаем. Народ совсем без креста стал. В лесах, говорят, дезертиры беглые прячутся, в ватагу сбились, окаянные, бывает, и на дорогах разбойничают. Они, поди, и за смертоубийства принялись… Кому бы еще?

Теги: история Анны

глава 1 часть 1

ГЛАВА 1
Анна

Аня захлопнула книгу и положила ее на привычное место – на письменный стол, слева от чернильного прибора. Долго ли еще ей суждено держать на своем столе любимую книгу? Это был изданный лет пять назад сборник молодого поэта Николая Гумилева, стихи которого принято было либо не замечать, либо поругивать.
Но Аня, однажды открыв давно пылившуюся на полке книгу с манерным названием «Жемчуга», была поражена музыкой слова и быстро привыкла читать ежедневно дватри стихотворения Гумилева, помогавших, как ни странно, успокоить душевную боль.
О чем писал этот человек в своей книге – «крикливой, нарумяненной и надушенной», по выражению одного злобного литературного критика? О конкистадорах, о пиратах, о жирафах и попугаях? Какое дело молодой вдове русского офицера, еще не выплакавшей жгучее горе, до жирафов и озера Чад?
Но от слов Гумилева, и вправду нанизанных, как жемчужины в ожерелье, почемуто становилось немного легче дышать, как от заклинаний ворожеи.
Повторяя про себя: «А сердце ноет и стучит, уныло чуя роковое… », Анна бродила по пустевшей на глазах квартире. Вот и пианино унесли, а вчера она сама упаковала фарфоровые сервизы, и теперь мрачный сервант молчаливо упрекает ее разоренными пыльными полками…
Переходя из комнаты в комнату, Аня остановилась у большого зеркала в передней. Из бронзовой рамы на нее смотрело грустное лицо, обрамленное черными кружевами вдовьей наколки. Отражавшаяся в зеркале женщина в траурных одеждах показалась ей незнакомой, хотя Аня привыкла в течение двадцати с небольшим лет своей жизни ежедневно видеть в зеркале это лицо. Но теперь там, за зеркальным стеклом, была какаято другая Анна, без улыбки, бледная, с глубокой тоской в глазах, припухших от слез, с утянутыми под траурную наколку волосами…
Муж Анны, поручик Чигарев, воевавший в армии генерала Брусилова, погиб в бою во время Карпатской операции и похоронен, отпетый полковым священником, гдето там, в Галиции, в наскоро вырытой фронтовой могиле. Вряд ли несчастной вдове удастся хоть когданибудь найти эту могилу, чтобы поплакать над холмиком и положить на него цветы. И будет заброшенный, никому на чужбине не нужный могильный холмик осыпаться, осыпаться, пока не сравняется с землей…
Что же осталось теперь от ее жизни? Одиночество и тоска. И боль утраты, почти физическая боль, от которой трудно дышать.
Ей только двадцать один год… Сколько лет у Анны впереди? Возможно, еще очень много. Многомного лет, наполненных этой болью, одиночеством и тоской…
Все ее близкие ушли в мир иной, оставив Аню совсем одну на этом свете тянуть опостылевшую жизнь. Мама умерла, когда Аня была еще девочкой, потом не стало отца, старшая сестра Нина скончалась от туберкулеза год назад. А теперь убили Алешу…
Кажется, совсем недавно сияющая Аня стояла в белом венчальном платье рядом с женихом у аналоя, и сколько радости сулила ей жизнь! И вот война, горькие проводы мужа в действующую армию, долгое ожидание фронтовых писем, дающих надежду, что радость еще вернется и нужно только покорно и терпеливо ждать…
Анна привыкла каждое утро ходить в церковь и просить Богородицу сохранить Алексею жизнь – больше не у кого было просить помощи.
Но ее молитвы не были услышаны – слишком много женщин по всей России просили за своих близких, видимо, каждый отдельный голос был неразличим. Анна получила извещение, что ее муж, поручик Чигарев, погиб в бою.
После его смерти выяснилось, что денежные дела Чигаревых пребывали не в лучшем состоянии. И почему такие вещи выясняются всегда после чьейто смерти и всегда неожиданно? Два имения, принадлежавших мужу, были заложены и перезаложены. Проще оказалось выставить их на торги, чем очистить от долгов. Деньги с Аниного банковского счета были потрачены молодоженами на обустройство своего семейного дома и на военную экипировку уходившего на фронт мужа. Алексей увлеченно готовился воевать – заказал у дорогого сапожника щегольские хромовые сапоги, у портного – короткополую шинель, незаменимую при окопной жизни, и несколько лишних мундиров (ведь на фронте все быстро приходит в негодность, там стирать и гладить обмундирование будет сложно!), купил новую шашку и штук пять револьверов различных марок, не доверяя казенному табельному оружию…
Говорили, что, устроив для друзей прощальный ужин, Алексей решил напоследок побаловаться картишками и крупно проигрался. Но этим разговорам Аня не придавала значения – даже если и так, он ведь едет воевать, когда еще ему доведется беззаботно повеселиться?
Но как бы то ни было, неожиданно оказалось, что счет в банке, откуда всегда можно было снять деньги, почти пуст. Платить за аренду богатой московской квартиры молодой вдове было нечем, и пришлось, пряча слезы, отказаться от семейного гнездышка, которое с такой любовью устраивала Аня после свадьбы. Со вкусом подобранные ковры, портьеры, старинные кресла и вазы пришлось распродать за гроши. Шла война, и предметы обстановки резко обесценились – всем уже было не до интерьеров…
Впрочем, все равно жить в Москве становилось все сложнее – с начала войны цены на продовольствие в крупных городах ощутимо выросли, и кухарка, возвращаясь с рынка, только и делала, что жаловалась на дороговизну. Шутка сказать, за фунт говядины, которому до войны красная цена была гривенник, теперь просили полтину… Даже хлеб и тот подорожал!
Аня подумалаподумала и решила, что самым лучшим для нее будет уехать в старое дедовское имение Привольное, унаследованное после смерти родителей. Слава Богу, это имение не было заложено, а в деревне можно совершенно безбедно прожить и на маленькую вдовью пенсию. Алексей, как только попадал в сложные денежные обстоятельства, каждый раз уговаривал Аню заложить или продать Привольное, но она при всей любви к мужу никак не могла этого сделать – в парке усадьбы были похоронены ее дед и бабушка. Нельзя же было продать вместе с имением могилы близких?
К счастью, муж в конце концов понял, что она не в силах расстаться с Привольным, и не только перестал настаивать на продаже, но даже, уезжая на фронт, просил ее любой ценой сохранить старый дедовский дом.

Теги: история Анны